Коснувшись тебя мэри попробовав раз звери живущие в моем теле



А звери мои ночью, рвут кожу и плоть в клочья.

И каждый их клык заточен. Играют на струнах жил. Но все-таки, между прочим, пусть я и обес точен , ты вся, до ресниц и точек — причина того, что я жив. Беги от меня, Мэри, прижмись же ко мне теснее . Спасайся скорей, Мэри, ничто тебя не спасет . Коснувшись тебя, Мэри, попробовав раз, звери, живущие в моем теле, хотят еще и еще. Ты знаешь, Мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. Но я отыскал в тебе. И пусть сегодня другой одеяло грею, но спят мои злые звери, тебя видя в каждом сне.

Поверь, я больше не буду зрителем, скрываясь в своей обители, до самых последних дней. Я прилечу с Юпитера, в квартиру твою в Питере. Мэри, стань укротительницей моих диких зверей. Пускай меня простит Винсент Ван-Гог За то, что я помочь ему не мог,. За то, что я травы ему под ноги Не постелил на выжженной дороге,. За то, что я не развязал шнурков Его крестьянских пыльных башмаков,.

За то, что в зной не дал ему напиться, Не помешал в больнице застрелиться. Стою себе, а надо мной навис Закрученный, как пламя, кипарис. Лимонный крон и темно-голубое, — Без них не стал бы я самим собою;. Унизил бы я собственную речь, Когда б чужую ношу сбросил с плеч. А эта грубость ангела, с какою Он свой мазок роднит с моей строкою,. Ведет и вас через его зрачок Туда, где дышит звездами Ван-Гог. Наплывала тень Догорал камин, Руки на груди, он стоял один,. Неподвижный взор устремляя вдаль, Горько говоря про свою печаль .

Я пробрался в глубь неизвестных стран, Восемьдесят дней шел мой караван.

Цепи грозных гор, лес, а иногда Странные вдали чьи-то города,. И не раз из них в тишине ночной В лагерь долетал непонятный вой. Мы рубили лес, мы копали рвы, Вечерами к нам подходили львы. Но трусливых душ не было меж нас, Мы стреляли в них, целясь между глаз. Древний я отрыл храм из под песка, Именем моим названа река,. И в стране озер пять больших племен Слушались меня, чтили мой закон. Но теперь я слаб, как во власти сна, И больна душа, тягостно больна. Я узнал, узнал, что такое страх, Погребенный здесь в четырех стенах. Даже блеск ружья, даже плеск волны Эту цепь порвать ныне не вольны .

И, тая в глазах злое торжество, Женщина в углу слушала его. Да, я знаю, я вам не пара, Я пришел из другой страны, И мне нравится не гитара, А дикарский напев зурны. Не по залам и по салонам, Темным платьям и пиджакам Я читаю стихи драконам, Водопадам и облакам.

Я люблю как араб в пустыне Припадает к воде и пьет, А не рыцарем на картине, Что на звезды смотрит и ждет. И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще,. Чтоб войти не во всем открытый, Протестантский, прибранный рай, А туда, где разбойник и мытарь И блудница крикнут встав. Моя любовь к тебе сейчас — слоненок, Родившийся в Берлине иль Париже И топающий ватными ступнями По комнатам хозяина зверинца.

[do_widget id=bodyclick_widget-2]

Не предлагай ему французских булок, Не предлагай ему кочней капустных — Он может съесть лишь дольку мандарина, Кусочек сахару или конфету.

Не плачь, о нежная, что в тесной клетке Он сделается посмеяньем черни, Чтоб в нос ему пускали дым сигары Приказчики под хохот мидинеток. Не думай, милая, что день настанет, Когда, взбесившись, разорвет он цепи И побежит по улицам, и будет, Как автобус, давить людей вопящих. Нет, пусть тебе приснится он под утро В парче и меди, в страусовых перьях, Как тот, Великолепный, что когда-то Нес к трепетному Риму Ганнибала. Я закрыл Илиаду и сел у окна, На губах трепетало последнее слово, Что-то ярко светило фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового. Я так часто бросал испытующий взор И так много встречал отвечающих взоров, Одиссеев во мгле пароходных контор, Агамемнонов между трактирных маркеров. Так, в далекой Сибири, где плачет пурга, Застывают в серебряных льдах мастодонты, Их глухая тоска там колышет снега, Красной кровью ведь их зажжены горизонты. Я печален от книги, томлюсь от луны, Может быть, мне совсем и не надо героя, Вот идут по аллее, так странно нежны, Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя. Ангел лег у края небосклона, Наклоняясь, удивлялся безднам. Новый мир был темным и беззвездным.

Не слышалось ни стона. Алой крови робкое биенье, Хрупких рук испуг и содроганье, Миру снов досталось в обладанье Ангела святое отраженье. Тесно в мире. Пусть живет, мечтая О любви, о грусти и о тени, В сумраке предвечном открывая Азбуку своих же откровений. Луной был полон сад.

Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнею твоей. Ты пела до зари, в слезах изнемогая, Что ты одна — любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой. И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь,. Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

Когда мы встретились с тобой, Я был больной, с душою ржавой.