И я в моем теплом теле введенский



Не будет преувеличением сказать, что поэтика Введенского, чьи произведения начали издаваться четверть века тому назад, а спустя меньше пятнадцати лет вышли Полным собранием, остается практически неизученной.

Именно этот упрек делает в своей статье, содержащей проницательный реальный комментарий к одному таинственному стихотворению Хармса, Л. Флейшман, говоря о приложимости выработанных в последние годы даже на базе авангардистской поэтики научных средств для описания определенной части обэриутского творчества 1 . Однако содержание самого понятия обэриутское творчество представляется весьма расплывчатым. Помимо глубоких различий между поэзией, с одной стороны, Хармса и Введенского, с другой Заболоцкого, не говоря уже о Вагинове, надо заметить, что собственно обэриутский период 1927 1930 всего их творчества никак не исчерпывает. Если свои лучшие стихи Заболоцкий действительно написал будучи обэриутом, то наиболее значительные произведения Введенского и Хармса относятся к тридцатым годам годам наиболее тесного общения с Я. Друскиным, Н. Олейниковым и Л. Липавским 2 , каждый из которых оставил литературное наследие, еще подлежащее осмыслению. Вместе с тем, термин поэзия обэриутов не является бессодержательным общие черты поэтики Введенского, Хармса и Заболоцкого, в дальнейшем разрабатывавших собственные пути в искусстве, формировались именно в обэриутский период, и, кроме того, сам термин настолько к ним прирос , что оторвать их от него, кажется, уже невозможно.

Поэзия и Введенского, и Хармса в силу известной своей эзотеричности пользовалась до сих пор несравненно меньшим вниманием исследователей, чем хармсовская проза, которой посвящено несколько диссертаций, сборник статей и множество отдельных работ. Немногие монографические исследования творчества Введенского Звезда бессмыслицы Я. Друскина и книга автора этих строк, из которой опубликованы лишь фрагменты 3 , многочисленные комментарии Я. Друскина и Т. Липавской, статьи Б. Улановской, Б. Ванталова, П. Неслухова и основном остаются неизданными.

Заметим, наконец, что принадлежащие Заболоцкому характеристики поэтики Введенского обэриутского времени одна в декларации ОБЭРИУ Приложение VII, 24 , другая, более ранняя, в полемическом Открытой письме Приложение IX, 1 , хотя и говорят о столкновении словесных смыслов как об основной черте его поэтики, тем не менее чересчур импрессионистичны и субъективны, чтобы служить каким-либо ориентиром в этой весьма сложной области.

В данной статье мы не претендуем на системное описание поэтики Введенского, предлагая взамен очерк его творчества, в котором мы, однако, делимся нашими наблюдениями над особенностями его поэтического метода. Мы надеемся, что наблюдения эти помогут читателю, по выражению самого Введенского, приоткрыть дверь в его поэзию . Минуя ранние, гимназические стихотворения, о которых уже шла речь во вступительной статье к первому тому, и стихи, посланные Блоку 117 121 , первые сохранившиеся авангардные произведения Введенского 10 стихотворений , Парша на отмели, ПоЛоТЕРам 122 132, все они вынесены нами в Приложение IV могут быть определены как эксперименты в русле, условно говоря, некоего постфутуризма. Они характеризуются бессюжетностью, известной семантической неупорядоченностью, умеренным обращением к зауми, восходящим к футуристической традиции, с которой Введенский, напомним, непосредственно соприкасался, сотрудничая с Игорем Терентьевым и косвенно с поэтом-заумником Туфановым, наконец, использованием элементов орфографии я графики. Речь идет о фонетическом написании слов, шрифтовых экспериментах, сводящихся, впрочем, к использованию заглавных букв в духе футуристических книг десятых годов, потом тбилисских изданий Терентьева или Ильи Зданевича. Из элементов, перспективных для позднейшего творчества Введенского, можно отметить семантически несоединимые сочетания типа рукомойники и паства. В этих же текстах модели бессмыслицы, создаваемые путем подстановок, легко определяемых с помощью контекста, как, например, комар здесь пеших не подточит вместо очевидного носа не подточит . Встречаются случаи нарушения грамматической правильности как во фразе старенькая наша дедушка.

В мрачном бессолнечном мире этих стихотворений среди гниющих досок, каких-то непонятных сломанных предметов, пахнущих керосином и плесенью, обитают всевозможные мошенники голенькие, карлики, рожи мухомориные , нищие духом существа, от которых протягивается нить к более поздним хармсовским недочеловекам . В следующей группе стихотворений 1925 1926 гг.

В поэме 1926 г. Минин и Пожарский 133 136 и 2 , подписанных Чинарь-авторитет бессмыслицы , указанные элементы зауми и графики постепенно уступают место более четкой ориентации на семантический эксперимент декларация ОБЭРИУ , в своей поэтической части, как уже говорилось, составленная Заболоцким в конце 1927 г. , от зауми резко отмежевывается Приложение VII, 24 . Один из опытов в этом направления употребление словесных рядов, организованных в плане выражения, члены которых переходят в процессе порождения от некоторой первоначальной осмысленности к бессмыслице. Этот прием, имеющий большое значение в позднейшем творчестве Введенского, возникает у него именно в этот период и идет от низших языковых уровней и вне четкой дифференциации, как в случае заумных рядов например, зубр арбр урбр хлрпр крпр трпр , не выходя за пределы согласованных форм слов типа КУМА ФОМА петрА попА, туман тимпан веспасиан. Роль порождающей матрицы в эволюции подобных рядов к бессмыслице может играть аллитерация, рифма, параллелизм любого рода и т.

[do_widget id=bodyclick_widget-2]

В наших примечаниях к текстам Введенского мы выделили довольно большое число таких.

моделей, иллюстрацией которых в позднейшем его творчестве может служить пример из Четырех описаний 23 . Чаще всего первые члены таких рядов являются осмысленными, последующие же падают в абсурд. Такие модели, в предельных случаях приводящие, собственно, к семантическому распаду, имеют в поэзии Введенского концептуальное значение, дискредитируя устойчивые механизмы языка и обусловленного им сознания. В стихотворениях этого периода, который Я.

Друскин условно называет атематическим, он выделяет некую абстрактную схему или скелет темы . Первое из них Галушка 133 , где выявляются мотивы, определяющие все дальнейшее творчество Введенского, формулированные самим поэтом как время, смерть и Бог . Стихотворение открывается своеобразным причитанием, вводящим тему смерти, окончательности времени не спит последний час и неизбежности эсхатологической катастрофы далекий чеха склеп теперь плывет на нас спасайся Арзамас хрипит наш мир . Впервые в этом же стихотворении появляется, опять же в эсхатологическом контексте, слово Бог. Мотивы и образность этого круга текстов довольно постоянны и в остраненном виде включают разного рода национальные, социальные и исторические реалии. Функции этих реалий, предстающих в обессмысленном контекстами виде, смыкаются с основной функцией собственно бессмыслицы у Введенского, которая может быть определена как разрушение устойчивых представлений о мире и обусловленных моделей сознания. В этих стихотворениях Введенский продолжает развивать намеченные ранее семантические поиски, преимущественно в области столкновения элементов, несовместимых по смыслу составляющих оппозиции брюхатая девушка, молча гаркнул либо, что интереснее, категориально разнородных мох и ботичелли, пасекой икает, можжевеловый карман, пениеголовый . Об одном загадочном стихотворении 221, С.

Очевидно, однако, что метод поиска исторического подтекста может оказаться плодотворным применительно лишь к немногим текстам Хармса и вовсе неприменим к Введенскому.